«Прощай, грусть» Полины Осетинской

Завела я, короче, папку себе, «Записки обзирателя». И постоянно мечтаю освоить новый формат обзора книг. А пока я его не придумала и, соответственно, не освоила, расскажу-ка простецки о книге, вызвавшей сильное мое душевное волнение.

О том, что есть такая девочка-вундеркинд, пианистка Полина Осетинская, я узнала в детстве. У нас с ней небольшая разница в возрасте. И я как раз пережила мучительный период своего «вундеркиндства», когда маманя хотела меня «раскручивать» как поэтессу, а мое подсознание мощно встало на мою защиту. Сейчас я твердо знаю, что оно было право. Но тоска по состоянию девочки-вундеркинда пребывает со мной всегда.

Поэтому книгу Полины Осетинской я прочла запоем. Вундеркинд немыслим без воспитателя. А мыслимо ли воспитание вундеркинда без насилия? Отец ейный, сценарист Олег Осетинский, утверждает, что нет. Я его мемуары читала когда-то в «Искусстве кино» и уже тогда отмечала, что самовлюбленность этого персонажа зашкаливает. Он там писал о себе. Оттуда или нет я узнала, что в детстве ему прищемили пальцы и с тех пор о мечтах стать музыкантом пришлось забыть. То ли прищемили из-за его вспыльчивости, то ли вспыльчивость развилась после этого – я не знаю. Но, повзрослев, он уверился, что станет демиургом и вырастит великого музыканта из своего отпрыска.

Полина была не первым его экспериментом. Но состоявшимся и, как теперь понятно, законченным. С драматургической точки зрения.  Но не с точки зрения самого «демиурга».

Почему мне стало жутко, почему я с таким волнением читала книгу Полины и верю ей, а не ему? Потому что, только-только прочитав книгу, я в «Одине» Быкова услышала призыв: «Сценарист Олег Осетинский сейчас в беде. Он практически ослеп и нуждается в человеке, который под диктовку записал бы его роман». Это призыв от человека, который объективно ничего не делал лет двадцать.

И нашлись люди, которые ничего не знают и верят Быкову. А как себя поведет Осетинский в ответ на этот пиар, как он поведет себя с бедолагой, который(ая) согласится, я предполагаю и, как говорила Теффи, «вот уж с этим не поздравляю».

А почему я на стороне Полины, вы узнаете из книги. Ее писал очень талантливый человек. А я сохраняю – на память себе и для любознательности посетителей – цитаты.

♥ ♥ ♥

И я потихоньку начинаю кое-что понимать про то, как тут у них все устроено. Манипулировать можно только тем, кто слабее. Обнажая свои чувства, ты не трогаешь ничье сердце. Требуя, чтобы с тобой считались, ты ничего не добьешься. Возможно, они смеются, а может, им все равно. В любом случае, пока я не изменю тактику поведения, я буду лежать на полу в темной комнате и смотреть на свет, который мне не принадлежит. Мне год и восемь месяцев.
♥ ♥ ♥
Через небольшой промежуток времени (это могло произойти в течение первого урока), что со мной работали профессиональные педагоги, отец надувался злобой и начинал прыскать ядом. Что это было: ревность, категорическое несогласие с системой обучения, «совковыми методами, отбивающими в ребенке всякое желание творчества», как он это называл? Дадим слово ему самому:
«В поисках выхода из лап цензуры, бюрократии и бездарных примитивных режиссеров я вынужден был искать такую сферу искусства, которая была бы возможно дальше от политики. Я от отчаяния даже давал уроки рисования, ставил голоса, организовывал рок-ансамбли. Наконец, начал учить свою дочь музыке – и начал с того, что полностью отказался от шаблонных казарменных методик обучения, принятых в СССР, с которыми пытался бороться знаменитый Кабалевский, но в этой стене ему удалось пробить маленькую брешь. Я перечитал горы литературы, разобрал несколько старых фортепьяно и роялей, чтобы понять тайну их работы. Я изучил устройство руки ребенка как врач, устройство тела и физиологию – как спортивный тренер, устройство рояля – как настройщик. Кроме того, я с детства имел уникальный слух и память, и уже в самом раннем детстве не пропускал ни одного интересного концерта в БЗК. Опытные педагоги с ненавистью бросали мне: – Вы дилетант! Она никогда не будет играть на рояле. Вы ничего не знаете о постановке руки, о методике, о правилах, о контрапункте. Но я презирал их – и презираю сейчас».
♥ ♥ ♥
Рядом со студией располагалась гостиница для киношников, где мы тоже довольно часто живали, а за ней стадион, на котором в тридцатиградусную жару я отрабатывала стайерские дистанции и спринтерские стометровки. На стометровках я набирала двенадцать с половиной секунд. Вообще, спорт был для меня самым обманным видом деятельности, наглядным пособием по несправедливости. Начиналось все так: отец говорил – пробежишь пять километров – и домой. После того, как я честно выполняла задание: а теперь пятнадцать стометровок, и можешь идти. Дальше – больше. «Сделаешь шестьдесят приседаний, и все». После шестидесяти приседаний надо было сделать восемьдесят. После восьмидесяти – сто. А потом подняться на десятый этаж пешком. От обиды внутренности плавились и извергались лавой задушенных слез. Как выражается героиня фильма Киры Муратовой «Настройщик», «меня не столько огорчает то, что люди не говорят правды, сколько невозможность отличить ее от лжи». Не тот это город, и полночь не та: ему определенно надо было родиться в Спарте и штамповать героев.
Или гениев, как он всегда мечтал, – ведь «человечество спасут активные, действующие гении, и их должно быть много». Через несколько лет занятий по системе «дубль-стресс» все станут гениями и начнут спасать человечество. О стрессе: реакция вырабатывалась следующим образом: я вставала к теннисной стенке, отец подавал со скоростью 70–80 км в час с расстояния двадцати метров. Он довольно хорошо играл в теннис, и удар у него был поставлен. Мяч направлялся мне в лицо или в грудь. И если я не успевала увернуться – the pleasure was all mine. То есть в этом контексте вопрос «паду ли я, стрелой пронзенный», был отнюдь не риторическим.
♥ ♥ ♥
После сумасшедшего успеха и восторгов публики, забившей зал до отказа, мы отправились отмечать сей триумф. Приняв на грудь грамм по триста, отец с Гоциридзе чуть не подрались: маэстро утверждал, что я сыграла адаптированную версию, не имеющую того коэффициента сложности, за который это исполнение можно было бы занести в книгу Гиннеса. Отец бил себя в грудь и кричал: «Старик, ты не понял! Я гений! Я это сделал! И сыграла она все нормально! Ну-ка, быстро к роялю, повтори ему побочную с терциями в финале! Ты когда-нибудь такое видал?» Гоциридзе не отрицал, что «за всю свою жизнь не слышал ничего подобного», но стоял на своем, утверждая, что в Концерте Шумана недосчитался как минимум одной пятой нотных знаков. Расстались смутно.
♥ ♥ ♥
По каким необъяснимым причинам люди привязываются друг к другу? Почему мы в ответе за тех, кого приручили? Отчего мы так болезненно воспринимаем нелюбовь одних и, наоборот, привязанность других? Казалось бы, любое доброе чувство, обращенное к нам, следует ценить. Но почему иные проявления любви мы предпочитаем не замечать, тяготимся ими, стремясь овладеть любовью тех, для кого ровным счетом ничего не значим? Я и сейчас не знаю разгадки этих вопросов, а в детстве их безответность мучила тем острее, что к ним прибавлялись трудности самоидентификации: что же такое ощущать свое «я»? Не могут же другие чувствовать такое же «я»? И чувствуют ли другие свое «я» подобно мне? Вероятно, все мы кажемся себе уникальными. Иногда кажется: так просто схватить эти материи за хвост – но, увы, эта иллюзия моментально рассеивается. «Кто я, зачем я, неизвестно» – говорит Шарлотта в «Вишневом саду». А я?
♥ ♥ ♥
Я вынуждена сделать необходимое добавление, без которого нельзя до конца понять причины, побудившие меня к уходу. Как я уже сказала, я менялась, постепенно приобретая женские признаки. Вечером дня, свободного от съемки, у нас собрались в высшей степени интеллигентные гости для, как они полагали, тонного суаре. Проснувшись и надев красивое бархатное платье, я вышла в гостиную номера и принялась хозяйничать, разливая чай и занимая гостей светским разговором. Я чувствовала себя такой изысканной, такой женственной в этом платьишке, и гости во мне это ощущение всячески поддерживали, кокетничали и делали комплименты. Вскоре пришел отец – он водил некую даму в ресторан, после чего она покинула его общество, что привело его в крайнее раздражение. Мрачно плюхнувшись за стол, он потребовал, чтобы я немедленно сыграла Восемнадцатый, терцовый этюд Шопена. Сыграла. Начал ходить по комнате – «Быстрее! Еще быстрее! Еще раз, быстрее!» На четвертый раз у меня заболела рука, и я имела неосторожность об этом сообщить. Он подошел, одним движением сверху донизу разодрал на мне платье. Несколько раз ударив, швырнул головой об батарею в противоположном углу комнаты, протащил по полу и усадил голой за рояль, проорав: «Играй быстрее, сволочь!» Я играла, заливая клавиатуру и себя кровью. В комнате было пять мужчин. Но ни один из них не пошевелился, и двадцать лет это не перестает меня удивлять. Полагаю, так же промонархическая ветвь русской интеллигенции реагировала на штурм Зимнего и приход большевиков – ей было жалко, но сделать она ничего не могла. Такие, знаете, невидимые миру слезы.
Не то чтобы это было для меня внове – последние полгода он часто сажал меня играть перед людьми обнаженной по пояс. Но это был последний раз.Меня поместили в Бехтеревскую больницу с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз, синдром неживого состояния».
♥ ♥ ♥
Время текло однообразно: я лежала в палате в обществе девяти подруг по несчастью, держа церковную свечку в сложенных на животе руках, смотрела в потолок и иногда начинала громко рыдать. Когда заканчивала рыдать я, начинала другая – и далее по кругу.
Так прошло несколько недель, без еды и сдвигов. Вскоре количество антидепрессантов в моем теле превысило нормы допустимого, от уколов болели вены. Я пришла к психотерапевту: «Помогите мне!» Он меланхолично ответил: «Человек может себе помочь только сам» – и теперь эти слова продолжали курсировать по полушариям уже механически. Апробируемая гештальт-терапия давала результаты – большей частью по ведомству флоры: от препаратов я постепенно превращалась в безразличное ко всему растение.
Два месяца прошло в заточении. В декабре был назначен Концерт Грига в Большом зале Филармонии, и я стала ежедневно ездить заниматься по нескольку часов в школу, к вечеру возвращаясь обратно.
♥ ♥ ♥
Все опытные слушатели – свидетели: в одном случае происходит волшебство и передача не человеческого, но «лучей Божественной любви», а в другом – все так и остается набором сверкающих никелированных молоточков и отверток, доставаемых с ловкостью и усердием. – но отвертки не превращают воду в вино. Поделать с этим ничего нельзя: кому-то дается дар огромный, а кому-то и с лупой поискать. И все же, вне зависимости от размера дарования, сама готовность пожертвовать всем, отдать силы, труд, пот, кровь отворяют иногда ту самую артерию – возможность транслировать. Потому что не ты вмещаешь, а в тебя вмещают…

Также в этой рубрике:

Разожги огонь истинных желаний! Людей можно расчислить на множество категорий. Чтобы донести свою мысль, приведу в пример три. Вот с одним человеком пообщаешься, и тебе вообще ничего делать не хочется, ...
«Не жизнь, а сказка» Алены Долецкой Алена Долецкая – она из той социальной страты, которая во всем мире немногочисленна и в нашей стране именуется калькой с английского celebrity. В расцвете лет она воплоща...
Good morning, heartache, here we go again, или привет, Гришковец!... Я тут подумала, что мне бы стоило каждый год подсчитывать количество постов, которые могли бы начинаться одинаково: «Дело было так. Ничего меня не пёрло, ничего мне не хо...
«Несмотря ни на что». Книга коуча, работающего с людьми творческих про... Приведу-ка я сначала пример. В прошлом году в мировом прокате прогремел фильм «Гравитация». Метафизически он адресован зрителю, который по жизни чувствует себя как космон...
В : КНИГИ

Напишите комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные поля помечены (обязательно)